- Пять лет назад я поставил первую оперу "Bеreniсе", а вслед за нею прозвучала на весь мир и вторая. о любви!

- Но. где они прозвучали? - спросили его.

Арайя возмутился: уж не принимают ли его за самозванца?

- Синьоры! - выпрямился он. - Мои оперы услышала Тоскана и. Рим, сам гордый Рим рукоплескал мне, а Тоскана носила меня на руках. Вы не поверите, сколько у меня было тогда амурных приключений из-за этой славы, подстерегавшей меня из-за угла, как убийца неосторожную жертву.

- Тоскана - это хорошо, - причмокнул Маттернови.

- Рим - тоже неплохо, - согласился Тарсио.

- Но сосна еще не рождает скрипки, - засмеялся Арайя. - Скрипку из сосны рождает труд. И я способен быть трудолюбивым, итак, синьоры, продолжу о себе. Две оперы прошли с успехом, четыре знатные дамы вонзили стилеты в свои ревнивые сердца, не в силах перенесть моих измен. Но, принеся славу на легких крыльях, мне оперы в карман не нашвыряли денег.

Художники снова угостили его вином. "Мальчишка", - пыхтел Филиппе Маттарнови. "О, блудный сын!" - вторил ему Бартоломео Тарсио. Арайя даже обомлел:

- Вы. не рукоплещете? Вы. браните меня?

- Вернись на корабль и убирайся домой. Таких, как ты, здесь очень много. Бездарные глупцы бросают дома, родных, невест и, помешавшись на золоте, стремятся в Петербург.

- Я не бездарен.

- Сядь, не хвались. Итальянская капелла еще поет здесь, это верно. Но под этим небом звучат ее последние вокализы. При дворе царицы русской более всего жалуют монстров. Вот ты и научись писать зубами. Огонь петролеума глотай. В кольцо скрутись или ходи на голове - тогда ты станешь в почете. Один лишь обер-гофмаршал Рейнгольд Левенвольде покровительствует нашему пению. Но сама царица и фаворит ее, герцог Бирон, обожают грубые шутки театра площадного: чтобы сыпались пощечины, чтобы драка до крови, чтобы кувырканье на сцене непристойное. Разве им дано оценить божественное очарование?